Skip navigation.
Home

Навигация

2017-ВОЛОСЮК, Иван

* * *

Зови меня домой – голодного, босого,
кричи до хрипоты, а всё-таки зови!
Мне снилось, что парад планет не
согласован,
Венеру бьет ОМОН, а Марс лежит в крови.

На кухне газ горит – мирок из песни Цоя,
а где-то Южный Крест, Корма и Паруса.
«Сынок, иди домой, она того не стоит», –
но я всю жизнь отдам за эти полчаса.

Я должен угадать полуночные знаки:
над шахтой «Чигари» звезда ползёт
впотьмах,
а где-то пацанов бросают в автозаки,
но я – не при делах, опять не при делах.


СОНЕТ
                                              В. К.

Будь Кеплером, гуляя в снегопад,
Коперником на детской карусели,
и ты поймешь, что звезды говорят,
таят слова и знают дни недели.

Будь Дарвином и каждого вьюрка
добавь в друзья, узнай по форме клюва,
а мне оставь созвучья языка,
мне всё равно – где Таганрог, где Тула,

Самара и Саратов – всё одно,
я здесь с Тмутараканью заодно,
и, кажется, душа остекленела.

Поговори со мной сейчас – скажи,
носил ли Бог под мышкой чертежи
за тысячу веков до Шестоднева?


* * *
       Игорю Михалевичу-Каплану

Моими собеседниками были
евреи обрусевшие. Они
меня несли, пока не уронили,
потом вернулись – подняли с земли.

Останется не гул в магнитофоне,
не «Синтаксис», не томы ЖЗЛ,
но черепашка-ниндзя на картоне,
которую я выиграть сумел.

Не важно, с кем ты просыпался, – страшен
сам переход из пробной темноты,
которую, как панцирь черепаший,
не перебьешь, не одолеешь ты.

И если нет ни Альфы, ни Омеги,
а только смерть, и прах, и вещество,
тогда зачем зимою столько снега
и столько тишины на Рождество?


* * *

Остался вымпел на Луне,
где нет следов собак и кошек,
где Армстронг выпил в тишине,
где небо в беленький горошек.

Тем, кто не прыгал с гаражей,
поможет мягкая посадка,
за домом в девять этажей –
овраг, подстанция, посадка.

Попробуй небо обогреть,
оно не даст тебе свалиться,
бывает проще умереть,
чем из фейсбука удалиться.


* * *

Я смотрел невооруженным взглядом на
звезды и планеты.
Я слушал невооруженным ухом голоса
перелетных птиц.
Я прикасался невооруженными пальцами к
остывающим камням.
Что я еще мог сделать,
чтобы остановить войну?


* * *

Что ты бьешься в сети, чешуей серебришь,
почему до сих пор не спишь?

Где там рыбьему взору объять стога
в дальнем поле, где ночь нага?

Где не вымолвишь слова и не споешь,
где ползвука, как в спину нож.

Где, гляди, не воротишься в свой ручей,
Будешь всюду, как я, ничей...

* * *

                                Бах какой-то грубый...
                                Осип Мандельштам

Год превратился в полтора, три дня – в
неделю,
и нет ни худа, ни добра, да снег в апреле,
и дядя Вова, в стельку пьян, в одной рубахе,
сказал: «Поймите, Иоганн, достали бахи».

Ему теперь не до музык, он цел хотя бы,
он прав бывает, как мужик, не прав, как
баба;
и получается, что Бог над ним как купол,
а что сосед теперь без ног, то шут попутал.

Тебе бы плюнуть на червя, ловить на мякиш,
ну что ты гонишь на меня, что бочку катишь?
Нет, мне не стыдно, что свалил, – я здесь
при деле,
и нет ни времени, ни сил, да снег в апреле.


Осень. Журнальный вариант

1.

Всё не так, как раньше мне казалось,
Бог с тобой, прохожий, я в порядке.
Солнечная осень состоялась,
но потом на деле оказалось –
вариант журнальный, то есть – краткий.

Хвойный лес, куда с тобой вернемся,
где не пахнет минами-грибами,
хвоя отфильтровывает солнце,
и оно тебя теперь коснется
липкими, душистыми лучами.

Музыка нетканная возникла –
я отсюда слышу ее гомон.
Бог с тобой, прохожий, я привыкну,
за меня еще попросят выкуп
и получат деньги по-любому.

2.

                     Я рифмую "всхлип".
                                 Б. Рыжий

Жили-были, кончилась Москва…
Как тебе понравится такое?
Стынет сад, и листья со стола
ты сметаешь теплою рукою.

Я живу под небом молодым
и боюсь проснуться онемевшим,
ну и что, что я рифмую "дым", –
горечи не больше и не меньше.